Главная » Хабрахабр » Седьмая печаль

Седьмая печаль

Дисклеймер

Тащу его сюда просто потому, что больше нигде не публикуюсь. Я не уверен, что этот текст должен быть на Хабре. Если вы полагаете, что сей опус здесь неуместен, вы знаете, что делать.

Антоний Блок почесал острый подбородок и передвинул фигуру на доске. Партия подходила к концу, и исход её был слишком очевиден. Смерть улыбнулся — страшно, одними губами. Его глаза, не мигая, смотрели из-под нависших надбровных дуг. Бледной рукой Смерть взял свою королеву и поставил вплотную к королю рыцаря. Мат.

— Пусть дьявол в преисподней разбирается, кого из них кинуть в какой котёл.
— Ты веришь в дьявола? — Говорят, на сарацинском «шах мат» означает «правитель мёртв», — бесстрастно произнёс Антоний.
— На персидском, — уточнил Смерть.
— Я не отличаю одних нехристей от других, — сплюнул рыцарь. — Только в то, что вскоре ты захочешь забрать свой выигрыш.
— Несомненно, — Смерть улыбнулся снова, и сердце храброго рыцаря замерло в страхе. — спросил Смерть, буравя Антония своим немигающим взглядом.
— Я уже ни во что не верю, — Блок горько усмехнулся. Но вскоре я вернусь, и тогда ты пойдёшь за мной.
— Пойду куда?! — Сейчас ты можешь идти, куда захочешь. — воскликнул рыцарь в душевной муке.

— Это просто метафора.
— Значит, я просто перестану существовать? Смерть поправил свой плащ, смахнув с него нанесённую ветром сухую былинку.
— Никуда, — мягко сказал он. — Нет ни ада, ни рая, ни Господа, ни Сатаны. — Антоний овладел собой, и страх в его голосе был почти не слышен. Ты ведь к этой мысли пытался подвести меня всю дорогу?

Успеть бы вытянуть его из ножен да развалить страшного гостя напополам, тем самым свирепым ударом, что не раз выручал его в Палестине… Рыцарь покосился на свой меч, прислонённый к стволу старого вяза.

— Это не входит в мои обязанности. — Я не пытался подвести тебя ни к какой мысли, — сухо ответил Смерть. Такова логика сюжета.
— Какого, к чёрту, сюжета? Ты встречался с разными людьми, каждый из них забирал у тебя частичку веры и отдавал толику отчаяния. — Ты уже получил мою жизнь, дай мне взамен хотя бы честный ответ. Не морочь мне голову, — зарычал Антоний. — Смерть сказал это, не повышая голоса, однако, казалось, сам дневной свет на мгновение померк от звука этих слов. Там, куда ты меня поведёшь, ждёт пустота или что-то иное?
— Твоя жизнь всегда принадлежала мне. Впрочем, — Смерть прислушался к чему-то, недоступному человеческому уху, — сегодня необычный день. — Ты не подарил мне её, потерпев поражение, и потому не достоин ответного дара. Но сначала сделай кое-что для меня. Ты получишь свой дар, рыцарь, пусть ты его и не заслужил. — Антоний кивнул утвердительно. Ты знаешь сказку про мудрую королеву Дагмар? — Расскажи её мне.

Эту сказку он слышал в далёком детстве от хромой служанки. Антоний запустил пятерню в короткие светлые волосы, пытаясь разворошить память. Отдельные слова забылись, но общая канва сюжета про хитроумную принцессу-крестьянку осталась в его голове. Много лет у него не было подходящего случая, чтобы поведать её кому-то ещё.

— С малых лет твердили ему, что мудрее и красивее его никого на свете нет. — Жил-был принц, — неуверенно начал Блок. И до того он возгордился, что и сам тому поверил…

Сказка завершалась тем, как дочь крестьянина стала правящей королевой, с чьими решениями сам король был вынужден считаться. Смерть слушал, не перебивая, рассказ рыцаря о Дагмар, что покорила принца сперва своей красотой, а после — своим умом. Немудрено, что служанке так нравилась эта история.

— Антоний задумался. — Скажи мне, Антоний, — промолвил Смерть, когда рыцарь закончил, — что стало с Дагмар после?
— После? Потом состарилась и умерла в один день со своим любимым. — Наверное, она нарожала много прекрасных детей. — удивился рыцарь.
— Я имею в виду, — Смерть подался вперёд, — что Дагмар — героиня сказки, а не живой человек. Обычно в сказках бывает так.
— Но ты не знаешь этого наверняка.
— Не знаю.
— Так может быть, у королевы и не было никакого «после»?
— Что ты имеешь в виду? Потому Дагмар начинает жить в тот момент, когда принц слышит её пение, и ни словом раньше. Что она рождена из слов, а не из материнского лона.

Рыцарь нахмурился.

У меня был знакомый школяр, он тоже любил говорить мудрёно. — Мудрёны твои речи. С тех пор я предпочитаю, когда мне объясняют по-простому.
— Всё очень просто. Я послушал его и уехал на десять лет в Богом проклятую пустыню, где песок набивается даже в задницу. Когда ты закончил повествование, она перестала быть. У королевы не было никакого «потом». А вместе с ней — её стариков-родителей, мужа-короля… Даже лошадей, которыми была запряжена её карета. Можно сказать даже, что ты убил её. Ты ужасный человек, Антоний Блок.

Антоний фыркнул.

Дагмар никогда не существовала в действительности, и потому я не мог её убить.
— Уверен ли ты в собственном существовании? — Это всего лишь глупая детская сказка.

Рыцарь скрипнул зубами и вновь покосился на меч.

Но в данный момент тебя позаимствовали.
— Позаимствовали?
— Для рассказа. — Хочешь сказать, я тоже герой сказки?
— Вообще-то, ты герой фильма. — Впустую тратишь время, которого у меня осталось не так много.
— Позаимствовали, кстати, некачественно. Это такая малая литературная форма, вроде сказки, но письменная, с конкретным автором и отличающаяся по структуре сюжета.
— Ты просто вешаешь мне лапшу на уши, — Антоний с трудом сдерживал бешенство. — Или, может быть, творчески? — Смерть как будто не слышал слов рыцаря. Это будет просто. В оригинале ты не был таким агрессивным.
— Я не верю тебе, Жнец.
— Я докажу. В эти мгновения его взгляд был почти человеческим. — Смерть вновь откинулся назад, прислонившись спиной к дереву. Он не понимал, к чему ведёт его собеседник, и уже начал уставать от этого странного разговора.
— Хорошо. — От каких слов происходит имя Владимир?
— Владеть миром, — сквозь зубы процедил Антоний. — Рыцарь кивнул. А каково происхождение имени Дагмар?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Ты ведь датчанин, Антоний Блок? — Про одно имя я где-то слышал, про другое нет. — Скажи, как же так вышло, что ты не ведаешь происхождения датского имени Дагмар, но корни русского имени Владимир тебе известны?
— Пёс его знает, — раздражённо передёрнул плечами Антоний. Я не монах-переписчик и не обязан знать все слова на свете.
— Однако ты знаешь русские слова «мир» и «владеть». Я воин, человек железного меча. Ты ведь даже не заметил, что эти слова не из твоего родного языка, не так ли?

Рыцарь собрался возразить, однако возражений у него не нашлось, и он так и остался сидеть с открытым ртом, ожидая, пока нужная фраза придёт на ум.

— спросил он наконец.
— Всё просто. — Как же это объяснишь ты? А потому ты тоже говоришь по-русски. Автор этого рассказа пишет его на русском. Датский язык, который ты считаешь родным, ни тебе, ни ему не знаком.

Несчастный Антоний схватился за голову, вцепившись пальцами в льняные вихры, будто пытаясь за них вытащить самого себя из Бездны. Смерть скрестил руки на груди, наслаждаясь эффектом. «Из глубин взываю к тебе, Господи», — вспомнил он подходящую к случаю молитву, но вдруг с ужасающей чёткостью осознал, что латынь этого псалма — вовсе не латынь.

Смерть не тяготился безмолвием, ему некуда было спешить. Почти четверть часа они провели в тишине. Рыцарь сидел, погружённый в мысли столь же невесёлые, сколь и безумные.

— Что такое фильм?
— Разновидность искусства, которую люди изобретут в будущем. — Ты сказал, что я герой фильма, — решил наконец нарушить молчание Антоний. Движущиеся картины со звуком.

По глазам Блока было видно, что это объяснение не внесло ясности.

Лучше сделаем так, — Смерть щёлкнул бледными пальцами, и… — Впрочем, в текущем дискурсе это слишком долго объяснять.

И почесал затылок гаечным ключом. — Да, теперь я знаю, что такое кино, — медленно и задумчиво произнёс Слик Генри. — Это то, чем люди развлекались, когда у них ещё не было симстимов.

Четырёхметровой рыже-стальной громадой он нависал над Сликом. Судья молчал. В тех сочленениях, которые не были искусственно заржавлены, он блестел нестерпимым светом, потому что солнце поднималось над Собачьей Пустошью прямо за спиной Слика.

— У тебя нет динамика. — Ах да, ты же не умеешь говорить, — вспомнил конструктор. Не думал, что он понадобится.

Птаха куда-то запропастился, а Джентри, наверно, сидел у себя на чердаке. Слик нырнул в железную коробку Фабрики. Слик не хотел сейчас ни с кем начинать разговор — только закончить один. Ну и хорошо. У него не работала кнопка включения, но сам звукоизлучатель был в порядке. Покопавшись в груде барахла, Слик нашёл сломанный полицейский мегафон. Выкорчевав его отвёрткой, Слик Генри вернулся к Судье.

Впрочем, это было так же бессмысленно, как вообще оставить аудиопровод болтаться в воздухе. Закрепив динамик на месте отсутствующей головы, Слик подвёл к нему питание от аккумулятора, а сигнал — от модуля дистанционного управления. На пульте не было микрофона, и никто всё равно не смог бы говорить через Судью.

Судья заговорил сам.

— Голос, раздавшийся из бывшего мегафона, был столь оглушителен, что Слик чуть не наделал в штаны. — Для вояки из тринадцатого столетия ты чертовски неплох в электронике. — По идее, я должен сходить от этого с ума. Чертыхаясь, он подкрутил регулятор громкости.
— Я уже не знаю, кто я, — ответил Слик-Антоний, морщась от боли в перепонках. — У него есть свои проблемы с головой, но, по крайней мере, он не ноет целыми днями о скоротечности земной жизни.
— Как получилось, что он — это я? Но почему-то не схожу.
— У этого персонажа психика покрепче, — голос Смерти, хоть и обрёл металлический призвук, всё же оставался до жути узнаваемым. Тогда почему я стал им, а не просто… прекратил быть?
— Ты не слышал про корабль Тесея? Я имею в виду, — Антоний-Слик сделал неопределённый жест отвёрткой в воздухе, — у него другое тело, другие знания, другой характер. А что с ним?
— Тесей — это герой древнегреческих мифов. — лязгнул Смерть-Судья.
— Не слышал. Каждый год они отправляли на нём священное посольство в Делос. По легенде, корабль, на котором он возвращался с Крита в Афины, долгое время был реликвией афинян. В нём заменили одну доску, потом другую, потом мачту… В конце концов, не осталось ни единой щепки от старого корабля. Вскоре этот древний кусок дерьма стал разваливаться. — Но спорили много.
— В любом случае, эта история не имеет отношения ко мне. И тогда греки задумались: это ещё тот же корабль или уже другой?
— И к какому выводу пришли?
— Да ни к какому, — усмехнулся Смерть-Судья железным смехом. Полностью, не частями.
— Ошибаешься. Ты просто заменил один корабль на другой. Одна деревяшка от старой посудины всё же сохранилась.
— Что же это?
— Неоконченный разговор.

Слик огляделся и, не найдя более подходящего предмета, присел на обломок железобетона, который, словно репей, вцепился прутьями арматуры в пыльную землю Пустоши.

Вот это вот, — Слик изобразил щелчок пальцами. — Как ты вообще это сделал? Ты же сам говорил, у тебя есть определённый круг обязанностей. — Непохоже на работу Смерти. Ну, ты понимаешь, о чём я. Прекращать жизни, ходить в чёрном плаще с капюшоном, наводить ужас взглядом. С каких пор в эти обязанности входит перенесение честного рыцаря на тысячу лет вперёд и запихивание его в тело какого-то нечестивого кузнеца, не иначе как с дьявольской помощью оживляющего металл?

Было непонятно, то ли механик иронизирует над манерой речи рыцаря, то ли рыцарь — над образом жизни механика.

— Это было вмешательство высшей силы.
— Бога, что ли? — А я этого и не делал, — безразлично ответил Смерть. Антония покоробило от этой ухмылки.
— Бери выше. — ухмыльнулся Слик. Безусловно. Автора.
— Автор выше Бога?
— В своём творении? Может ли всемогущий Господь создать камень, который не сможет поднять?

Слик покосился на бетонную глыбу у себя под седалищем.

А автор может абсолютно всё. — Если б мог, возник бы парадокс, не так ли?
— Верно. Даже если это нарушает законы логики.
— Не верю.

Это было так неожиданно и страшно, что Слик опрокинулся назад, кувыркнувшись через голову и зачерпнув полный воротник пыли. Пронзительно зажужжали сервоприводы: стальная махина Судьи пришла в движение. Но Судья не собирался атаковать. Механик сразу же вскочил, приготовившись задать стрекача от своего обезумевшего творения. Антоний поднял его. Вместо этого пинком железной конечности он отправил под ноги Слику небольшой предмет. На гранях его кислотно-зелёной краской были нанесены цифры. Это оказался серый металлический куб.

— Судья-Смерть больше не двигался, но теперь Слик знал, что он способен. — Будь любезен, прочти вслух то, что начертано на каждой грани.

Слик принялся вертеть куб, называя числа.

Семь. — Два. Один. Три. Четыре. Шесть. — Антоний покрутил куб ещё немного, убеждаясь, что ни один сарацинский символ не ускользнул от его внимания.
— Сколько цифр ты назвал?
— Семь… кажется, — неуверенно ответил Слик.
— А сколько граней у куба?
— Твою костлявую мать… — прошептал механик и начал остервенело крутить артефакт в руках. Пять. — когда я поворачиваю куб, число на противоположной от меня грани меняется.
— Ты правда так думаешь? Он шевелил губами, запоминая, проверяя и перепроверяя.
— Я знаю, в чём подвох, — радостно заявил он наконец. — Мы можем провести эксперимент. — динамик зашуршал, как будто Смерть подавил смешок. Помести куб между собой и зеркалом, чуть ниже уровня глаз, вершиной к себе. Принеси зеркало. Но на твоём месте я бы не стал этого делать.
— Почему?
— Ты сойдёшь с ума. Тогда ты сможешь увидеть все семь граней одновременно.

Слик грязно выругался и, размахнувшись, закинул семигранник далеко в Пустошь.

— Странно, учитывая твою историю.
— Какую историю?
— Не твою, крестоносец. — Странно, что ты не обдумал ещё одну возможность, — у Судьи не было лица, но Антония не покидало ощущение, что Смерть буравит его взглядом. Почему был создан Судья. Историю механика. Ты забыл, Слик Генри?

Именно ЭТО он не смог бы забыть никогда. Слик похолодел. Проклятые мозгоправы что-то сделали с его нейронами. Тюрьма. Целенаправленно вызванное нарушение кратковременной памяти. Синдром Корсакова, говорили они. Это считалось гуманным. Три года пролетели как пять минут.

— Чтобы ненавидеть что-то конкретное. — Я создал тебя, чтобы ненавидеть, — тихо произнёс Слик. Не ускользающие воспоминания. Материальное. — Но я сейчас о другом. Не людей, которые давно остались в прошлом…
— И не самого себя, — закончил за него Смерть. Ему достаточно залезть в твой мозг. Автору нет необходимости приклеивать к кубу седьмую грань. Или что ты был крестоносцем, вернувшимся из похода как раз к началу чумы, а в созданную тобой «живую скульптуру» вселилась сама смерть. Перемкнуть в нём нужные нейроны, и ты будешь думать, что у куба семь граней, или пять, или вообще три с половиной. Дурацкая ведь идея, а, Генри?

Голова кружилась, будто из-под него выбили землю; будто он оказался на Веретене, где нет настоящей силы тяжести, только центробежная сила, вжимающая жителей спутника в его стальные стенки. Слик облизал губы, пытаясь унять приступ тошноты.

— хрипло произнёс механик.
— А почему этот вопрос возник у тебя только сейчас? — Как тогда понять, что реально, а что нет? — Даже до нашего разговора у тебя были все причины, чтобы усомниться в природе своего существования. — Смерть хохотнул. Ты бывал в симстимах, которые отличаются от реальности лишь тем, что ты ЗНАЕШЬ, что они ненастоящие. Тюремные врачи играли с твоим мозгом. Улитка-мутант. Вполне возможно, что на самом деле ты очень большой и умный моллюск. Электроды, заставляющие тебя думать, что ты Слик Генри, человек, механик, бывший преступник…
— В таком случае я бы предпочёл думать, что я — ИскИн. Ты плаваешь в прохладной жиже, а в твоё склизкое тело воткнуты электроды, транслирующие мысли, знания, ощущения. Не люблю улиток. Как Винтермьют. Искусственный интеллект способен делать выбор. — Слик овладел собой достаточно, чтобы пытаться шутить.
— Конечно, ты предпочёл бы. И если это хитрый и везучий ИскИн, как Винтермьют, он эту брешь найдёт. Искать решение, брешь в стенах своей темницы. Ты — лишь несколько строчек текста, и что будет в последнем абзаце — уже известно. А у тебя выбора нет. Это идеальная тюрьма, из неё нет выхода. Ты заперт в горстке букв.

Сказанного было слишком много для его разума, какую бы природу он не имел. Слик сидел с отсутствующим выражением, ковыряясь в пыли носком ботинка.

Всех счастливыми? — Если автор всемогущ, — заговорил он наконец, — значит, он мог бы сделать меня счастливым? Чтобы каждый жил в огромной вилле с целым бассейном питьевой воды. Устроить рай на земле. Но не захотел.
— Почему?
— Счастье — это скучно. Чтобы все кайфовали без наркоты, бесконечно трахались, и никому не нужно было умирать.
— Мог бы. Вы же не настоящие. Никто не любит истории, в которых все играют и веселятся.
— И автору не жаль нас?
— Конечно, не жаль.

Даже на открытом пространстве перед Фабрикой эти слова, казалось, рождали эхо.

— возмутился Слик. — Но я чувствую себя вполне настоящим! Если я порежусь, мне больно и течёт кровь. — Я живу, я дышу. Тогда почему он считает себя выше меня? Думаю, у автора всё то же самое. — Но у него есть причины считать ненастоящим тебя. Какие у него причины считать себя настоящим?
— Никаких, — равнодушно ответил Смерть. — загремел Смерть, и его металлический голос разнёсся, казалось, по всей пустоши. Этого достаточно.
— Тогда почему…
— Довольно! Но ты не захотел идти, ты захотел ответов. — Я сказал тебе, что ты можешь идти куда захочешь, рыцарь. Теперь я заберу свой приз. И ты получил их.

Слик бросился бежать, но… Взвизгнув сервоприводами, Судья поднял заржавленную руку, вместо кисти оканчивающуюся остро отточенной циркулярной пилой.

— удивлённо промычал Антоний. — Муу?

Внизу свинцовые волны бешено бились о камень, превращаясь в пену. Они стояли на высоком обрыве. Это был свет последнего дня. Солнце пряталось за сизыми предгрозовыми облаками, и свет его, проходя насквозь, обретал мертвенный, потусторонний оттенок.

Он стоял рядом с Антонием неестественно прямо, словно венчая собой утёс. Смерть вновь обрёл свой плащ и свою бледность. В руках у Смерти был длинный кнут. Смерть выглядел огромным, хотя Антоний был намного массивнее, а в холке доходил ему до плеча.

— промычал Антоний снова, с нотками понимания. — Муу! — Му! А затем закричал истошно, забил копытами о камень. Муууууу!
— Я же говорил, — Смерть без тени страха наблюдал, как огромное животное беснуется в шаге от него. Му! — заревел Антоний, вращая налитыми кровью глазами.- Мууу?
— Нет, он не вернёт тебе способность говорить, — отрезал Смерть. — Автор может сделать с тобой всё, что захочет.
— Мууууу! Ты, твои слова, твоя личность. — Сказать по секрету, это с самого начала было неважно. Невелика потеря для сюжета.
— Мууу? Он мог сразу сделать тебя быком, чтобы все свои реплики ты не говорил, а мычал. — Смерть расхохотался. — промычал Антоний печально и вопросительно.
— Ты правда думал, что ты главный герой? Боксёрская груша. — Ты — просто воплощение страданий автора. А достигнув какого-то понимания, стонать ещё жалобнее.
— Мууууу?
— Ну, поскольку нас тут только двое, очевидно, что главный герой — это я. Твоя роль — жалобно стонать и не понимать, что происходит. Очеловечивать меня, выводить в качестве персонажа.
— Муууу?
— Так они усмиряют свой страх. Все любят писать про Смерть. Если с кем-то можно поговорить — значит, с ним можно попробовать договориться. Любое воплощение смерти, даже самое жуткое, не так страшно, как она сама. Обыграть в шахматы. Обхитрить. Кстати о смерти… — Смерть сделал вид, что спохватился. Пусть даже эта попытка будет неудачной, всё равно остаётся надежда. — Знаешь, тебе уже пора.

Другой конец был придавлен огромным валуном. Только сейчас Антоний заметил длинную доску, одним концом нависшую над пропастью.

Муууу?
— Туда, дружище, туда. — Муу?

Он грозно засопел и начал рыть землю копытом, показывая, что не сдастся без боя. Антоний покосился на доску, потом на пастуший кнут в руках Смерти. Антоний ждал плеска, но его не было слышно за рокотом прибоя. Смерть рассмеялся и, широко размахнувшись, забросил кнут в море.

— Антоний вдруг почувствовал, как все четыре ноги перестают его слушаться. — Ты ведь так до конца и не понял, да? Ты и есть воля автора. — Ты не можешь сопротивляться воле автора.

Цок-цок. Копыта, ставшие чужими, понесли молодого быка к доске. Тук-тук. Цок-цок. Он шёл по доске, покачиваясь от порывов ветра. Антоний ступил с камня на дерево. Бык больше не мычал, только вздыхал тяжело, покорившись своей участи, но не смирившись с ней. Внизу бесновались волны, а сверху и впереди вереницами плыли тёмные облака.

Закон, по которому он это делал, был превыше закона тяготения. Смерть шёл рядом прямо по воздуху. С равнодушной лаской мясника он положил бескровную руку на холку Антония.

— Скажи, ты ненавидишь его?

Антоний слегка наклонил рогатую голову.

Он делает это не со зла. — Напрасно. Точно так же, как Слик строил Судью, автор строит это повествование. Он просто выносит собственную боль из себя наружу. Потому что ему, как и тебе, приходится следовать логике сюжета. Потому что не может иначе. И, в отличие от тебя, он идёт в одиночестве. Точно так же он идёт по своей доске, к своему падению.

Страдания автора его нисколько не утешали. Антоний фыркнул.

— Дело в том, что автор невиновен в твоей грядущей гибели.
— Му-у?
— Автор просто написал буквы, длинную цепочку букв. — Ладно, приведу другой аргумент… Ой-ой, надо торопиться, — воскликнул Смерть, увидев, что конец доски уже близок. Они просто существуют все одновременно. Но сами по себе они ничего не значат. Они не образуют последовательности, в них нет течения времени. Первое предложение, последнее предложение, это предложение — всё находится рядом. Гипотетически, можно даже представить себе человека, говорящего на диковинном языке, совершенно непохожем на наш, но с теми же буквами. Если дать их человеку, не умеющему читать, он увидит только тысячи закорючек. Поэтому читатель, а не автор, даёт тебе жизнь. Он будет читать этот рассказ задом наперёд и прочтёт рецепт жаркого.
— Му, — скептически хмыкнул Антоний.
— Буквы складываются в историю только тогда, когда их читают, и очень важно, как именно их читают. Заставляет тебя существовать, и вскоре заставит прекратить своё существование.

Бык вздохнул, затем негромко спросил:

Думаю, читатель находит тебя забавным. — Муу?
— Ради забавы, Антоний. Он не сопереживает тебе. Этот текст для него — просто постмодернистский эксперимент. Ты всего лишь… Не чувствует твоего страдания.

Больно ударившись грудью о край доски, он полетел вниз, кувыркаясь в воздухе. Передние копыта быка ступили в пустоту. Он не мычал и не ревел, лишь в грустных коровьих глазах застыло человеческое отчаяние.

Тело, ещё недавно налитое жизнью и свирепой силой, пошло на дно, как простой кожаный мешок. Звук удара о воду был оглушителен, в нём почти затерялся треск костей. Привлечённые запахом крови, стали виться вокруг него юркие серебристые рыбки. Из широких ноздрей быка медленно выплывало багряное облачко. А бык погружался всё глубже. Своими маленькими, но острыми зубами они пытались прокусить толстую шкуру. Широко открытые, они смотрели не в глубину и не ввысь, не на скалистый берег и не в открытое море. Вскоре сквозь толщу воды можно было разглядеть лишь глаза. Они смотрели на тебя.

Да-да, на тебя.


Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показан
Обязательные для заполнения поля помечены *

*

x

Ещё Hi-Tech Интересное!

[Перевод] .NET Core + Docker на Raspberry Pi. А это законно?

Открытая платформа .NET Core работает практически на всем: Windows, Mac и десятке Linux-систем. Но еще есть SDK и Runtime. Раньше .NET Core SDK не поддерживался на чипах ARMv7/ARMv8, на которых работает Raspberry Pi. Но все изменилось. Подробнее о способах запуска ...

Финтех-дайджест: в магазине можно будет снять деньги с карты на кассе; PayPal хочет покупать больше компаний

Сегодня в дайджесте: В магазине можно будет снять деньги со своей карты; PayPal собирается тратить около $3 млрд в год на слияния и поглощения; «Альфа-Банк» тестирует международную блокчейн-платформу; Как банки будут собирать биометрические данные? Итак, в этом году отдельные банки ...