Хабрахабр

Эдуард Пройдаков: «В свое время электронику вытащили персоналки. Сейчас ее вытащат роботы»

В интервью для Музея DataArt Эдуард Михайлович рассказал об экспедициях в пустыни и болота, системе бронирования билетов советского «Аэрофлота», полонезе Огинского на ламповой М-20, программистах-романтиках 1960-х, архитектурном кризисе и его преодолении. Эдуард Пройдаков — директор Виртуального компьютерного музея, разработчик, эксперт в области информационных технологий, преподаватель, журналист и переводчик.

Геодезист

— Насколько нам известно, прежде чем заняться информационными технологиями, вы освоили другую профессию.
— Да, и в целом у меня довольно бурная биография. Начнем с того, что родился я в Усольлаге и первые годы жизни, можно сказать, отсидел. Потом меня усыновили, с родителями я побывал на Целине в Бийске. Наконец, переехав с ними в Подмосковье, с медалью окончил школу и несколько лет болтался по экспедициям, поскольку в Московском институте инженеров землеустройства (МИИЗ) получал специальность инженера-геодезиста. Геодезические экспедиции — это было нечто. Ну и четыре года жизни в общаге тоже сильно воспитывают.

Сбрасывались по два рубля на неделю, чтобы купить еду. — Что такое общежитие советских времен?
— В каждой комнате жили по пять человек. У нас были какие-то свои фишки. Завтраки и ужины готовил дежурный по комнате. Штрафовали за мат, за то, что человек приводил девушку вечером, и все вынуждены были выходить. Например, когда мы собрались купить телевизор КВН с водяной линзой, ввели систему штрафов за поведение и за неделю набрали нужную сумму. Это был самый большой штраф, чуть ли не рубль.

Стоило это 10 рублей 20 копеек по студенческому, если билет плацкартный. У меня была еще и личная эпопея, поскольку моя девушка жила в Питере, и я года полтора каждые субботу-воскресенье к ней уезжал. Позже он стал главным садовником Павловского парка. Потом по моему студенческому в Питер года три ездил мой лучший друг, который в итоге там женился и переехал туда.

Во-первых, очень трудно найти рабочих — людей, которые бы ходили с тобой по горам, тайге, пустыне, делили этот нелегкий быт. — Расскажите о работе геодезиста.
— Здесь были свои проблемы. Мы, если удавалось, устраивали отборочный экзамен — когда из 30 человек оставался один, это было хорошо. Часто это были ребята после заключения или люди необычной судьбы.

«Начало лета», 1977 год
Геннадий Дмитриев.

Сейчас есть спутники, а тогда была аэрофотосъемка с самолетов. — Вы занимались наукой?
— Нет. Т. Вот он полетал, поснимал, после этого фотографии нужно привязать к местности. одна из задач — находить на земле точку, которая есть и на снимке, и накалывать ее на снимке кончиком иглы. е. Дальше нужно определить его координаты — сделать какие-то измерения углов с помощью теодолита — и привязать по высоте. Это так называемый опознавательный знак. Кроме того, это все надо зарисовать.

Самолет полетал, снял полосу километров 20 на 10. Дается тебе какой-нибудь район. И вот ты ходишь по пустыне, вокруг — ничего. Нужно найти три точки на снимок. Быстро находить опознаки — большое искусство.
Мы делали крупномасштабную съемку — для карт масштаба 1:5000 и 1:10000. Ищешь следы колес машин, старый помет. Это колоссальная работа, очень много народу трудилось. В свое время была программа, когда делали карту всего Советского Союза в масштабе 1:25000. Познакомился с уникальным человеком, который во все экспедиции ходил пешком. В Ленинграде была своя аэрофотосъемка, занимавшаяся Прибалтикой, — я там один сезон работал. Недели за две до начала сезона вышел из Питера пешком в сторону Тарту. Он не признавал транспорта, кроме велосипеда и коня. Причем по болотам. А потом еще сама экспедиция — это в день от 30 километров ходьбы до 45. Хорошо, что лето было засушливое, но я там потерял 12 килограммов.

На эти деньги народ жил, а когда приезжал на базу, получал все остальное. — Платили хорошо?
— Кроме обычной зарплаты, полагалось еще процентов 30 — так называемые полевые. Работа сдельная — как потопаешь, так и полопаешь. В конце сезона иногда набегало неплохо.

Плюс в экспедициях условия были довольно суровые, а народ специфический. — Почему вы решили сменить профессию?
— В 1972 году я женился и понял, что экспедиции и семейная жизнь несовместимы. Замечательный вуз. И я пошел учиться на инженерный поток Московского института электронного машиностроения — МИЭМ, сейчас он входит в Высшую школу экономики. Ну и уровень преподавания в МИЭМе в те времена просто классный был. Давали практически одну математику, научный коммунизм пытались втюхать скорее для проформы.

Пионерской улицы и Стремянного переулка. Главный Главный вход МИЭМ на пересечении Мал. Фото сделано между 1978 и 1982 гг.

Занимался очень интересным делом — съемкой подземных коммуникаций Москвы. Одновременно с учебой я отрабатывал три года по распределению. Ну и когда кончился срок, с должности старшего инженера я пошел с понижением и в зарплате, и в звании инженером-математиком в Главный вычислительный центр гражданской авиации СССР. Их здесь море всяких, надо было во всей этой системе разобраться.


Значок с крылатым терминалом — эмблемой ГВЦ гражданской авиации

ГВЦ ГА

— Был 1975 год, и в ГВЦ меня ждал очень интересный проект «Сирена-2» — система массового обслуживания по продаже авиационных билетов. В Советском Союзе было порядка 10 000 авиарейсов в неделю. Одна из задач, которую я пытался рассматривать, называлась «стыковка рейсов». Вы летите туда, куда нет прямого рейса, и вам нужно где-то пересаживаться. Во-первых, надо рассчитать, чтобы вы успели, — на пересадку обычно закладывается 4 часа. Во-вторых, надо подобрать кратчайший маршрут и как-то оптимизировать его по стоимости.

Поэтому «Сирена» обслуживала только московский авиаузел. Но в те времена не было машин, способных держать в памяти таблицу из 10 тысяч рейсов. В то же время в западных компаниях, в частности, Air France и некоторых американских, бронировали авиарейсы за год. Глубина бронирования начиналась с 30 дней, потом сделали 45. Причем он был очень быстрый, 800 дорожек по мегабайту каждая. У них с памятью было намного лучше, например, стоял магнитный барабан колоссальной по тем временам емкости — 800 мегабайт.

Моя работа началась с месячной стажировки на ней оператором. — В чем разница между «Сиреной-1» и «Сиреной-2»?
— «Сирена-1» работала на очень старых машинах М-3000.


Машина М-3000 имела структуру и архитектуру системы IBM 360 с поправкой на доступные в СССР детали

Система была написана на Ассемблере, и человек 20 разбирали ее по блокам. Документации на эту систему не осталось, поэтому поначалу народ сидел и восстанавливал исходные тексты, как это сейчас называется. Отсюда у меня большая любовь к дизассемблерам. Это такая исследовательская работа, когда по содержимому памяти ты пытаешься понять, что же там было запрограммировано. Иногда к тебе попадает осколок какой-то системы, и надо понять, какой она была. Я их написал за свою жизнь очень много и стал специалистом в этой области. Для этого надо восстановить встроенное программное обеспечение. Допустим, сгорела очень дорогая установка, надо ее восстановить. Восстанавливали.

Это совершенно замечательная инэумовская машина (ИНЭУМ — Институт электронных управляющих машин). «Сирену-2» вначале предполагалось делать на М-4030. В свое время британская компания ICL сделала машину Spectra 70. У нее классная история, почти детективная. Но в Союзе победила IBM, а на ICL остановились в Германии. Когда в СССР выбирали, что копировать, IBM System/360 или ICL, были голоса, что ICL лучше архитектурно. Фирма Siemens взяла за прототип как раз Spectra 70 и выпустила машину System 4004, а ИНЭУМ на ее базе сделал М-4030.


Управляющий вычислительный комплекс М-4000

Я пять лет отработал на ней системным программистом. М-4030 мне нравилась гораздо больше, чем все другие. И еще она была очень надежной. Окончил полугодовые курсы и действительно много чего мог на ней делать. М-4030 по каким-то условиям выпускали с золочеными контактами. У советской техники было две проблемы: плохие пластмасса микросхем и контакты. Например, нельзя было отделывать машину никелем. Другие — нет, потому что были очень жесткие лимиты на драгметаллы. Никель — стратегический металл.

Потом на замену купили айбиэмовскую систему. «Сирену»-2 хотели сделать к Олимпиаде-80, но запустили в 1981-м, и она до 2005 года проработала. Просто понял, что с этими руководителями разработки не получится. Я к тому времени из гражданской авиации уже ушел — еще в 77-м году перешёл на работу в ЦНИИКА (Центральный НИИ комплексной автоматизации).

Часто говорят: «Передрали!», однако передрать можно идею, архитектуру, но не схемотехнику. — М-4030 — это был клон или своя разработка?
— Своя. Приходится делать ту же функциональность, но совершенно другими средствами. Во-первых, у нас иная элементная база. У американской техники дюймовые разъемы, у нас метрические. У нас другая технология, другие стандарты. Они не совместимы — просто плату не воткнете.

Пишешь на бумаге, отдаешь девочкам, они набивают, оператор запускает колоду, тебе отдают распечатку с ошибками, ты их исправляешь, и процесс повторяется. — Когда вы начали работать с большими машинами, как это выглядело?
— Первое время мы пытались работать, как все, в так называемом пакетном режиме. И когда мы делали систему, которую надо было срочно сдавать, добились, чтобы нам разрешили выходить ночью, когда нет операторов. Но это было очень долго. Дело пошло на порядок быстрее.

Как вас допустили делать работу операторов?
— Это очень условное деление. — Было же разделение: операторы, программисты, техническая группа. Когда вы готовите перфокарты, отдаете операторам с кучей инструкций, какие ленты поставить, какие диски взять. Просто раньше был так называемый пакетный режим работы. Машин было мало. Это из-за того, что у программистов не было доступа к машине. Со временем научились к одной машине присоединять достаточное количество терминалов, появился режим коллективной работы. Поначалу чуть ли не замминистра делил машинное время между организациями, а потом, когда машин стало достаточно, необходимость в этом исчезла. Все поняли, что гораздо продуктивнее, когда человек работает непосредственно с машиной, особенно разработчики. В итоге профессия «оператор ЭВМ» исчезла. Есть довольно много профессий, которые исчезают с развитием технологий. Эффективность возрастает на порядок. Я помню машбюро — приходишь, заказываешь печать письма либо документа какого-то, и 20 машинисток в поте лица стучат по клавишам. Машинистки вот исчезли.

«Консул» называлась, не помню номер. — С какими терминалами вы работали?
— Первые терминалы — электрическая пишущая машинка. Ну и ответы машины фиксировались, потому что монитора не было. То, что ты набирал, фиксировалось на ленте, как лог-файл. Помню одну из развлекух. Машина печатала довольно медленно. Народ его называл «Поел один». На ЕС ЭВМ я учил язык PL/1. IBM сделала и назвала его Programming Language 1 — «язык программирования один». Когда появились первые языки — в 1957-м Фортран, чуть позже Кобол — возникла идея сделать мощный универсальный язык. Описание — 600 страниц. Они считали, что это будет единый язык на все случаи жизни. Но, к сожалению, он оказался очень громоздким, хотя некоторые идеи были замечательными, они потом перекочевали в другие языки. Я прочитал. Вводил ход, она выстукивала, попал или промазал. PL/1 оказал очень большое влияние на последующие разработки, а чтобы его выучить, я написал на машине игру «Морской бой».

Параллельно преподавал в Московском математическом техникуме. Приходили ночами, если оставалось время, я развлекался. Троечники учили Фортран, хорошисты — PL/1, отличники — Ассемблер. Как раз читал им языки.

Эпоха романтизма

— Вы помните, как вводили ЕС ЭВМ?
— Вокруг единой серии шла упорная внутренняя борьба. В системном плане IBM-360 была проработана великолепно. Единая линейка, чего у нас не было ни в одной серии. Ни в «Уралах», хотя сейчас многие бывшие разработчики тех машин щеки надувают, типа «у нас был БЭСМ». Линейки БЭСМ не было. Плюс она очень дорогая, превращать ее в серийную машину для всех в те времена было крайне сложно.

Потому что в то время миллиона программистов в Советском Союзе еще не было. Я не знаю подоплеки всевозможных подковерных игр, но основной довод тех, кто пробил ЕС ЭВМ, был таким: ребята, с этой машиной мы получаем такую уйму программного обеспечения, которая покроет все наши потребности. Можно спорить, эффективно или неэффективно они работали, но это грамотные люди, которых подготовили, обучили. Это уже потом всевозможными АСУ занимались 700 тысяч человек. Вузы стали выпускать массу программистов, а это в какой-то мере элита.

Потому что были колоссальные надежды: появился инструмент, который дает возможность сильно повысить уровень интеллекта человека и решать самые необычные задачи. Если говорить об отношении к машинам в то время, я бы сказал, что это была эпоха романтизма — первая влюбленность и так далее.

У нас ведутся работы по машинному переводу, когда у машины памяти всего одно килослово — эквивалент 8 килобайтам. 1956-й год. Когда уткнулись в технические проблемы: памяти нет, быстродействия не хватает, понимание, как это работает, тоже еще не сформировалось, — родилась наука, которая называется «математическая лингвистика». Верили: «Вот сейчас возьмем и все сделаем». е. Т. — прямое следствие провала первых систем машинного перевода.

Это я к тому, что был колоссальный энтузиазм и была романтика. В 1960-х сделали первые игры в шахматы. Особенно, когда появились транзисторные машины, которые на порядок надежнее. Хотя только-только появились первые языки, все видели, что это живое дело, что оно развивается и каждое следующее поколение сильно прирастает.

Каждая ее команда издавала свой звук, и народ запрограммировал на ней «Полонез Огинского». — Каким было ваше первое соприкосновение с компьютером?
— Где-то на старших курсах, году в 71-м нам устроили экскурсию в какой-то вычислительный центр, и там стояла машина М-20, еще ламповая. Лампочки мигают, все классно. Она играет, мы слушаем. Первые машины были ламповые, потом транзисторные, я же попал на машины уже третьего поколения, когда пошла малая и средняя степень интеграции. Но я даже не предполагал, что мне придется с этим плотно работать.


M-20 — советская ламповая электронная вычислительная машина, разработанная в 1955—1958 гг.

Я уже работал в ИНЭУМ завлабораторией трансляторов и с группой товарищей совершал поездки по союзным республикам, читал лекции про вычислительную технику. С М-20 у меня была совершенно потрясающая встреча. Приезжаем, а там родная М-20 стоит. После лекции в Алма-Ате нас повезли смотреть уникальную солнечную обсерваторию, расположенную на высоте 2900 метров. Алмаатинцы сказали, что она изумительна тем, что не замерзает, потому что лампы греются. Это был год 1985-й, таких машин уже почти не осталось. Для них это оказалось самое то.

Электрикос всех армян

— В начале 1980-х вы работали в Институте проблем управления.
— Да, я был, наверное, одним из самых молодых завлабов, мы занимались автоматизацией экспериментов. На 14 человек сотрудников приходилось 9 машин разных типов, нужно было их все знать.

Молодой коллектив, выпускники в основном. ИПУ — замечательное место. Было несколько зубров. В течение года их учишь, и дальше они вполне самостоятельно работают. Единственный, наверное, в Союзе специалист по Smalltalk — есть такой язык программирования. Коля Надольский — исключительно грамотный человек. Я за свою жизнь выучил примерно 25. Вообще, языков в мире сейчас, наверное, около 5000. Есть уникальные языки, которые знают два–три человека.

Набирал он людей на своей даче в Барвихе. Однажды нам с Надольским посчастливилось попасть в команду академика Иосифьяна, разрабатывавшую «Истру-4816». Такое тестирование прошел и я, чем очень горжусь. Смотрел на человека и говорил: «Этого берем».

Есть католикос, а я электрикос». Иосифьян говорил: «Я электрикос всех армян. Создал ВНИИЭМ — институт электромеханики на Красных воротах, это в том числе серия спутников «Метеор». Он действительно крупнейший ученый в области электротехники. Единственное, не было радиоуправления — за танкеткой тянулся провод. Во время войны Андроник Гевондович придумал такие танкетки, которые загонялись под вражеский танк и подрывались.

Электротанкетка-торпеда
ЭТ-1-627.

Поэтому дальше они не пошли, но какое-то количество танков уничтожили.
Иосифьян изобрел сельсины, и вообще человек уникальный. Немцы быстро поняли, что надо перебивать эти провода и научились эффективно с танкетками бороться. Просто всех заставили поменять удостоверения на Государственную премию, а он умудрился написать Хрущеву на 20 съезде партии записку, мол, можно ли мне оставить, как есть, и от всех этой запиской отмахивался: «Мне Хрущев разрешил». Он, кстати, в Закавказье единственный лауреат Сталинской премии. Шеварднадзе ему говорит: «Ах ты хитрый армянин!» Иосифьян был счастлив — умыл! Потом на какой-то прием он надел значок лауреата. Потому что в Грузии ни одного лауреата Сталинской премии не осталось.

Упущенные возможности

— Какая последняя машина, в разработке которой вы участвовали?
— Если считать то, что реально сделано, это была даже не машина, а такой контроллер на 51-м процессоре. Для 51-го я в свое время написал интерпретатор команд, отладчик такой, на котором сдавался софт. Этот процессор выпускался в Киеве, как раз на моем софте они отлаживали программы. В итоге мы сделали хороший контроллер. Уже развал всего на свете был, мне три года шли со всего Союза письма — продайте. Сделать миллион долларов на нем можно было. Но некоторые ребята из команды разбежались, не выполнив обещаний. Когда я нашел электронщиков, которые помогли это сделать в железе, вал заказов прошел. Что-то мы автоматизировали, куда-то поставили. Но это было уже не то.

Если ты за что-то берешься, идея должна захватить, понравиться. — Какая разработка впечатлила вас больше всего?
— Я во многих проектах участвовал, трудно сказать. Когда всё это есть, получается классно. Ты и команда должны в нее поверить.

У каждой машины должна быть идея, тогда она живет. Вообще любой проект в вычислительной технике — это компромисс между будущим и текущими возможностями.


«Истра-4816», Политехнический музей в Москве

Массовая, ее выпустили 45 тысяч штук — по тем временам неплохой тираж. Вот «Истра-4816», которая стоит сейчас в политехническом музее на выставке. Первая — большая схемная плата. Там было несколько идей. Плата громадная, 300 на 400 мм, на ней все умещалось, и она печатная. Золоченых контактов нет — дорого, поэтому надо сделать так, чтобы контактов было минимум. Технология печатных плат достаточно устоялась, это сразу гарантировало высокую надежность машины.

Эти процессоры делили функции между собой. Поскольку было мало микросхем, мы сделали машину многопроцессорной. Он был тоже 8-разрядный с операционной системой CP/M-80, эмулировал bios (это базовая система ввода-вывода) и вообще любые функции, связанные с аппаратурой. Поставили 8-разрядный процессор, который занимался вводом-выводом, но при этом эмулировал западные схемы, которых физически у нас не было.
Вторая идея заключалась в том, что следующий процессор должен быть со своей операционной системой. В те времена у нас был DOS, был Xenix — это Unix, но на 86-м процессоре. Мы не знали, какая операционная система победит. Поэтому мы делали основу, которую можно было натянуть на любую из этих систем. И кто из них вырвется вперед, на этапе разработки не было очевидно. Все это было возможно за счет того, что там стоял свой уровень, который опирался на более низкий уровень, и который эмулировал любую среду, которую надо. Хочешь MS DOS — ее потом и поставили — хочешь Xenix, Linux и так далее.

Поскольку мы думали, что это будет использоваться в САПР, уже тогда сделали 4 мегабайта видеопамяти. Наконец, наверху стоял уже 86-й процессор. Поэтому ее везде встретили на ура, и тут же стали гробить и тормозить. Это был 1982–1983 год, в мире таких машин не было. Но даже на излете 45 тысяч тиража серия выдержала. На завод она попала только через 6 лет.

Были группы, которые считали, что здесь не должно быть хорошей вычислительной техники, и организованно саботировали ее внедрение. — Почему стали гробить?
— Потому что шла большая борьба. Я знаю массу примеров, не только нашей разработки, но и других, когда такие вещи случались.

Раз в году в Риге мы устраивали посиделки. — Как микроэлектроника справлялась с проблемами времен перестройки?
— У нас был такой «Клуб 80», куда входили ведущие схемотехники страны. Он начинал с микропроцессоров, всяких систем, а потом был колоссальный проект цифровой АТС. Там работал совершенно гениальный разработчик Андрей Николаевич Колесников.

Причем не абы где, а в компании ITT, которая разработала самую грандиозную в то время систему цифровой АТС. Если вы Юлиана Семенова читали, у него Штирлиц после войны работал в Испании. Гениальная станция, там порядка 40 млн строк кода написано. Называлась она System 12, потом они продали ее «Алкателю», тот поставлял систему в Россию, а мы ездили на ее открытие в Сургут. Был разработан специальный язык CHILL, систему писали 8000 человек.

То есть они по всему миру построили лагеря, и люди вслед за сезоном переезжали из одного в другой. AT&T придумали «режим вечного лета» для программистов. Дальше пошел уже софт для американских лунных программ. Много чего они придумали, а в этой работе, я считаю, была первая в истории человечества сверхсложная задача. Ну и третье — это современные операционные системы, тот же Windows, который тоже за 40 млн строк перевалил. Для «Аполлонов» его писали 10 тысяч программистов из Нью-Йоркского отделения IBM, если я правильно помню. Поэтому квалификация руководителей такими проектами растет нелинейно. То есть, это системы, которые один человек не в состоянии просчитать за всю свою жизнь, уровень сложности превысил некоторый порог. Это совершенно уникальные люди должны быть.

Как раз был год, когда американцы выпустили 386-й. Так вот, мы собирались в Риге, оценивали, что можно сделать, какие архитектурные решения принять. Произошел разрыв, который дальше будет только нарастать. И здесь всем стало понятно, что их уже не догонишь.

Отрасль была хронически недофинансирована. Почему это произошло? Ничего подобного. Почему-то считалось, что на старых вложениях мы догоним Запад мелкими усовершенствованиями. Это не сделали, и в отрасли начался системный кризис. Надо было строить новые производства, тратиться на НИОКРы. Разрыв нарастал, и в какой-то момент процесс стал необратимым.

Пути развития

— У вас первый личный компьютер какой был?
— Ноутбук в начале 90-х. На работе у меня всегда были компьютеры в большом количестве и любых типов. Рабочий день на разработке длился 10–12 часов, поэтому дома компьютер был не очень нужен. А потом, уже в 90-е, руководителю одной из IT-компаний понадобилась техническая книга про ту продукцию, которую они выпускали или собирались выпускать. Я за ноутбук подрядился ее написать. Хороший компьютер, «Тошиба». Здоровый, толстый, тяжелый. По тем временам это счастье было.

А что со свободным временем?
— Его практически не было. — 12-часовой рабочий день. За день до сдачи, когда последние часы. Мой рекорд — 23 часа за клавиатурой. Со мной работал мастер по карате, черный пояс. Уже начальник отдела ходил и выгонял всех домой. Уснул. Смотрю: сидит и головой в клавиатуру бах!


Эдурад Пройдаков с соавтором Леонидом Теплицким

Одно из моих хобби — англо-русский толковый словарь по вычислительной технике и программированию, который я пишу уже 28 лет. Свободное время — зачастую тоже работа. Я не знаю другого такого, в России это точно единственный. Он сейчас самый большой в мире, где-то 40500 словарных статей. Если вы пользуетесь пакетом Lingvo, компьютерный словарь в нем наш. Его перевели на украинский язык, два издания вышло. Словарь можно начать писать, но невозможно закончить. Это давнее увлечение. Причем количество компьютерных терминов только растет. Каждодневный мазохизм — это примерно 10 записей в словаре. По тому, какие слова появляются, видно, куда идет развитие.

До сих пор это было совершенно очевидно — пока действовал закон Мура. — И куда же оно идет?
— Вычислительная техника опирается в основном на достижения в микроэлектронике. Просто технологии подошли к границе физических возможностей, начались ограничения. Сейчас он не действует, на мой взгляд. Чтобы повышать производительность, в этих условиях нужно искать новые архитектурные решения.

Чтобы не строить систему кэшей, вы делаете ядра простые и работу разбрасываете между ними. Архитектурный кризис народ почувствовал давно, и одним из решений стало создание многоядерных процессоров. Для графических сопроцессоров там уже 512, 1024 и больше ядер. Таким образом появились 8-ядерные процессоры, на самом деле, есть и 60-ядерные — Intel их показывал. Но всё это вызывает головную боль, потому что человек крайне тяжело мыслит в параллельных процессах.


Эдуард Пройдаков в гостях у Института программных систем РАН

Когда я узнал, что народ пишет синус для ее библиотеки по три месяца, как-то выпал в осадок. Помню, в ИПУ делали ЕС-2000 — такую параллельную машину. Понятно, что, когда основные библиотеки написаны, дальше немножко легче, но все равно. Ровно из-за трудности параллельного программирования.

Допустим, миллион узлов, их надо между собой как-то синхронизировать. Там и других проблем много. И вот с какого-то момента задача висит в соединениях: узлы ждут друг друга. Они должны друг друга где-то ждать. Существует риск подвесить задачу в этом облаке соединений. Что-то решается, но всё резко тормозится. Закон Мура заканчивает свое действие, сделать, допустим, процессор, в котором больше 512 ядер, нормальных, не сокращенных, уже крайне сложно. Этот путь, на мой взгляд, сейчас исчерпывается. Посмотрите на ножки микросхемы. Сейчас общая емкость микросхемы где-то к 40 млрд вентилей подбирается, а дальше уже возникает проблема потребления. Т. Там же половина ножек — это питание. подводится довольно серьезный ток. е. Дальше надо искать другую дорогу. Идет тепловыделение, есть масса ограничений.

Сейчас основная фишка — искусственный интеллект. Что может быть? На этом пути появились разные решения, но основное — то, что называется нейроморфной электроникой. Для него необходимо совершать некоторые специального рода вычисления. Нейроморфный компьютинг — сейчас такая икона. Электроника, которая по внутренней архитектуре напоминает нейронную сеть человека. Есть идея из этих нейроморфных микросхем собрать нечто похожее на мозг хотя бы млекопитающего. IBM активно туда движется, некоторые микросхемы они уже сделали. Это интересный и правильный путь, но трудный.

Фотонный процессор — другие заморочки, но некоторые успехи уже были. Второй путь, по которому пытаются пойти, — замена электронных соединений фотонными. Будут ли там прорывы, не знаю.
На мой взгляд, есть еще несколько направлений, которые связаны с совершенно другой математикой. Я читал про коммутаторы, которые сделаны чисто оптическими. В своих лучших работах он опережал американцев лет на 25, но не получил ни поддержки, ни финансирования. У нас этим занимался Александр Семенович Нариньяни, который создал в свое время недоопределенную математику. На его идеях страна могла бы вырваться вперед, однозначно.

Мне кажется, что будущее все-таки пойдет немножко не туда. Современные компании еще молятся на интернет вещей, но, когда у вас миллиард датчиков, и каждый что-то выдает, это колоссальная нагрузка на сеть. В свое время персоналки вытащили электронику. Оно уйдет в робототехнику, искусственный интеллект. Сейчас ее вытащат роботы.

Теги
Показать больше

Похожие статьи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Кнопка «Наверх»
Закрыть